История деревни Андрейцево, ее окрестностей и их обитателей. Часть III. Дело помещиков Мельницких

Рубрика «Андрейцевские хроники»  это сборник материалов, посвященных прошлому и настоящему деревни Андрейцево Кимрского района. Там частично прошло мое детство. «История деревни Андрейцево, ее окрестностей и обитателей» — цикл записок моей мамы Галины Юрьевны Базилевской, входящий в рубрику «Андрейцевские хроники».  Многое уже публиковалось ранее на других ресурсах.  Кое-что уже опубликовано на www.bazilevskiy.ru   Часть I можно прочесть здесь,  вторая находится вот тут  , а часть IV также доступна на этом сайте. В этот раз  — Part III. 

Сегодня  — об одном громком судебном процессе, в центре которого была семья  дворян Мельницких, владевших поместьем в селе Покровском, расположенном недалеко от Андрейцева. Судили казначея Воспитательного дома в Москве Федора Илиодоровича Мельницкого, похитившего вверенные ему деньги, и его детей, которых отец заставил себе помогать.  Вся необычность этого дела заключается в том, что благодаря блистательным выступлениям адвокатов,  присяжные заседатели осудили действия  детей, но признали их невиновными.

«Судятся дети проворовавшегося отца. Отец, строгий, требующий от детей безусловного повиновения и уважения к собственной бородатой особе, мечтающий о путешествии на Афон, молящийся по 4 часа в день, уворовывает самым подлым образом 300000…»

Но обо всем, включая и мнение автора этой цитаты по порядку.

Дело помещиков Мельницких

Со второй половины 19 века поместья в Покровском принадлежали трем семьям. Одна из них, обосновавшаяся здесь с 18 века, – Головачевы-Реформатские. Среди ее членов были уездные предводители дворянства (Алексей Адрианович Головачев принимал деятельное участие в подготовке одного из самых передовых проектов проведения реформы 1861 г.),  медики, учителя, лингвисты. Это их стараниями был открыт медицинский пункт в Покровском.

Церковь в Покровском. Наши дни

О владельце другой усадьбы – Фруктове – нам известно из  книги «Свежая борозда», написанной А.И. Завалишиным —  политуполномоченным, приезжавшим в Андрейцево на время посевной компании 1933 г. В начале 20 века крестьяне не раз просили Фруктова  продать им часть своих земель и получали резкий отказ.

«Но потом перевернулось всё, — ожил Леонтий Алексеич.— Ох, как я доволен был, когда власть советская застала Фруктова живым! Головачев подох. Успел умереть раньше революции. А этот, сукин сын,   дождался. Ой, как мужики надрывались! Такого ликованья не было в нашей жизни.   У   живого   помещика   из-под   носу таскать инвентарь — великое дело!  Потешились мы. Кажный берёт, что захочет, что  облюбовал, насколько силы  хватит… Догола раздели кобеля Фруктова, с сумой пустили… Христа-ради собирал куски…     Мы и подавали… Придет, бывало, под окно: «Подайте, христа-ради!». Подаем охотно: «На, жри!».  А то убежит куда-нибудь, либо подохнет. А нам лестно, что он кланяется перед мужиком. Пойдет на кладбище, к церкви. Сядет на могилу Головачева и ревет: «Молодец ты, Федя, не дожил… А я застал… Все сбылось, чего боялись мы. Раздели. Живу кусками… Скоро к тебе приду». Великое было время! Переменялись люди местами… Прежние хозяева завидовали погребенным». . Такая вот история!

О владельцах третьего поместья – Мельницких – почти ничего не было известно. В интернете находились сведения о дворянах Мельницких, живших в Псковской и Новгородской губерниях. После годичного перерыва я возобновила поиск и вдруг – потрясающая находка! Вот уж правда, рядом лежат пласты знаний и нужно только догадаться, как задать вопрос и по какому пойти пути. Оказывается, в начале 80-х гг. 19 века семья Мельницких из Покровского  оказалась в центре уголовного дела, о котором писали  все московские газеты.

***

На Москворецкой набережной возвышается великолепное, в целый квартал, здание, выстроенное в духе классицизма архитектором Карлом Бланком по заказу Екатерины II, – Воспитательный дом..  Грандиозная идея – устроить воспитательное учреждение для сирот в самом центре Москвы, опекаемое самой императрицей, – требовала достойного воплощения. Екатерина Великая с жаром взялась за дело вместе со своим сподвижником Иваном Ивановичем Бецким. Она  лично пожертвовала на устройство Воспитательного дома 100 тысяч рублей и ежегодно отпускала для него по 50 тысяч.  Но не все шло гладко. Одним из самых громких скандалов в истории Воспитательного дома было дело его казначея Федора Мельницкого. «Мельницкий и его мельничата» – так прозвали это дело в прессе.

3 ноября 1881 года 52-летний казначей Московского Воспитательного Дома Федор Илиодорович Мельницкий получил из Московской конторы Государственного Банка 339.000 рублей на содержание Воспитательного Дома. Уложив из них 337.000 р. в кожаный саквояж, Мельницкий отправился пешком в Купеческий Банк, чтобы внести эти деньги на текущий счет Воспитательного Дома. На полпути он почувствовал себя дурно и присел; когда же он через несколько минут пришел в себя, он увидел, что саквояж с деньгами бесследно исчез.

Взволнованный, он явился к прокурору Судебной Палаты и, рассказав ему обо всем происшедшем, просил арестовать его. Высокое общественное положение Мельницкого в гор. Корчеве, где он до службы в Воспитательном Доме, по единогласному избранию гласных, четыре года был председателем Земской Управы; 11-летняя служба в должности казначея в Воспитательном Доме; материальная обеспеченность; почтенный возраст Мельницкого и семеро детей, — все это не оставляло сомнения в том, что Мельницкого действительно постигло несчастье.

Тем не менее, в виду значительности похищенной суммы, была произведена тщательная проверка его заявления и исследовано поведение его за все время службы. Исследование это заставило подозревать, что Мельницкий симулировал ограбление и деньги присвоил себе. Мельницкий был арестован.

Московская судебная палата

Дело его разбиралось 4—8 ноября 1882 г. в Московской Судебной Палате с участием присяжных заседателей. Поверенным со стороны гражданского истца (Воспитательного Дома), т. е. в сущности, прокурором Мельницкого, выступил знаменитый адвокат Ф. Н. Плевако Решением присяжных Мельницкий был признан виновным в приписываемом ему преступлении и приговором Палаты присужден к лишению всех особенных прав и высылке на четыре года в Томскую губернию. В печати дело Мельницкого подняло большой шум.

Однако денег так и не нашли. И решили понаблюдать за его многочисленным семейством. Агентам полиции подозрительным показалось, что «мельничата», хоть особенно и не шикуют, но и ни в чем себе не отказывают. А ведь, казалось, должны были затянуть пояса – от отца остались одни долги, имения должны были пойти с молотка. А тут одна из дочерей выписывает платья из Парижа, другая покупает золотые часы и шубу. «Мельничата» заводят счета в банках, посещают театры и выставки.

Однако самое пристальное внимание полиции было приковано к старшему сыну Мельницкого, 23-летнему Борису. Борис закончил Техническое училище, серьезно увлекался естественными науками, прежде всего зоологией, и мастерски набивал чучела. И вдруг этот «ботаник» переквалифицировался в предприниматели. Он поступил на работу в только что открывшийся магазин под названием «Русское нефтяное производство»   А еще сам осужденный Мельницкий хлопотал, чтобы его перевезли на место ссылки за собственный счет, собирался взять с собой прислугу и заказал удивительную палку – широкую, пустую внутри, по особому чертежу. Интересно, зачем? Что он туда собрался складывать?

Это не обыск у Мельницких, а изображение с почтовой карточки 1931 года «Обыск в профсоюзе».

И вот накануне нового 1883 года, 31 декабря, грянул обыск. Молодые люди с поразительной готовностью сразу во всем признались. Купюры хранились в специально купленных для этого тумбочках, дверцы которых были залиты гипсом. А не поместившиеся в тумбочках пачки лежали в комоде, под простынями. Одновременно обыски прошли у остальных детей Федора Мельницкого и кое у кого из его ближайшей родни. Большая часть пропавших из Воспитательного дома денег была найдена – около 260 тысяч рублей.

Раскаявшийся Борис поведал об истории, которая произошла в их доме примерно за год до этих событий. Дня за четыре до преступления, Федор Илидорович попросил Бориса сделать несколько чучел – глухаря, глухарки и двух зайцев – кому-то в подарок. А вечером, когда все в доме стихло и домочадцы улеглись спать, позвал сына к себе в спальню. Отец признался, что его денежные дела плачевны, он растратил казенные деньги, наделал долгов. Семье грозит нищета. Выход единственный: украсть. Воспитательный дом скоро должен получить 300 тысяч рублей, их-то и надо попытаться взять. Сын обязан ему помочь – ради младших детей. Если откажется, старику-отцу остается только одно – пустить себе пулю в лоб!


Здесь надо сказать пару слов о Мельницком-старшем. Вот как описал его корреспондент «Московского листка», видевший Мельницкого собственными глазами: «Это довольно высокий худой старик, с желтоватым худощавым лицом, окаймленным длинной и густой седою бородой, из-под густых черных бровей тревожно смотрят небольшие, но бойкие черные глаза». Мельницкий был истово верующим человеком, он часами молился, мечтал о паломничестве в Афон, чуть ли ни вериги носил под партикулярным платьем. Был жесточайшим семейным деспотом. Безмерное почитание и беспрекословное послушание – вот чего он требовал от взрослых уже детей.

И все же Бориса пришлось уламывать. Молодой человек пытался отговорить отца от безумных поступков. Убеждал, что он и старшая сестра Валентина могут работать. Разговор был долгим, на всю ночь, со слезами и угрозами. И Борис в конце концов согласился. План был таков. Борис в назначенное время выйдет к Варварским воротам, примет там от отца саквояж с деньгами, унесет его домой, переложит в чучела глухарей и зайцев. Сам же Федор Мельницкий отправится прямиком к прокурору – заявить о краже денег.

Все деньги в чучела не поместились, около 100 тысяч рублей Борис уложил в две папки и спрятал в ящик комода, заложив сверху каким-то тряпьем. Оба саквояжа немедленно сжег в печке. К лету деньги были переправлены в имение в Покровское. Никаких особенных мер предосторожности никто не соблюдал. Чучела просто упаковали в ящики, погрузили в подводы. Какое-то время ящики так и лежали на крыльце деревенского дома, их даже не занесли внутрь. Затем деньги вернули в Москву, когда прошел слух, что имение Мельницкого будет продано на пополнение растраты.

Тогда же Борис посвятил в тайну денег свое семейство, невесту Елену Блезе, а ее родственнику Альберту Дорвойдту предложил 5 тысяч на открытие собственного магазина.  Как отнеслась к известию родня? Смущалась, даже негодовала, но понимала – деваться от проклятых денег некуда. Дядюшка сгоряча предложил их куда-нибудь подбросить – на крыльцо прокуратуры, например. Эта экстравагантная идея была отвергнута. Старшая сестра Валентина вначале так вспылила, что, написав отцу гневное письмо, съехала с родительской квартиры. Но ничего, потом привыкла. Брала деньги на содержание младших детей, покупала мебель, одевалась у французских портних. Тетка, Вера Мельницкая, тоже вначале открещивалась от краденых денег, но когда прижало – после смерти мужа у нее на руках оказалось 12 сирот — «заняла», как она говорила, 7 тысяч. Наконец, очаровательная 14-летняя гимназистка Варя Мельницкая получила от старшего брата несколько раз рублей по 25. И все.

Борис заплатил долги отца, рассчитался с юристами. Внимая папашиным заветам, сторублевки разменивал очень аккуратно, потихоньку покупая процентные бумаги, за что получил одобрение того самого дяди, который предлагал подкинуть мешок с краденым на крылечко прокурора. Первой покупкой Бориса была книга Дарвина.  Свои траты Борис аккуратно протоколировал. Вот наиболее любопытные строчки: бедным – 5 тысяч рублей; на разные взятки – 1 тысяча 500 рублей, на покупку чучел и кож для них – 1 тысяча 500 рублей; на мелкие расходы и конфеты – 3 тысячи рублей; на лакомства – 300 рублей.

На скамье подсудимых оказались Борис, младшая сестра Варя, старшая сестра Валентина, их родные дядя Лев Илидорович и Вера Николаевна Мельницкие, а также Альберт Дорвойдт с Еленой Блезе.

40

Фото, конечно, не с суда над Мельницкими. Это нижегородский городской суд. А взято на очень интересном сайте «Иглино и не только».

«На двух мраморных тумбах стоят птичьи чучела работы Бориса Мельницкого. Орел, тетерев, курочка и зайчик стоят как живые и напоминают соскучившейся, утомленной публике о просторе, в котором они обитали до тех пор, пока их не подстрелили и не начинили деньгами Воспитательного дома. По одну сторону чучел сидят подсудимые; сзади них цвет нашей адвокатуры с Пржевальским во главе. По другую сторону темнеют ряды присяжных заседателей с белеющим пятном – большим лбом актера Музиля. Впереди – суд с бледным Демосфеном-Ринком во главе, позади публика, чувствующая себя в положении сельдей в непочатом бочонке и нервно прислушивающаяся к звукам. Картина хорошая». Картину эту нарисовал нам очевидец событий, молодой репортер журнала «Осколки» Антоша Чехонте.

Характеризуя личности подсудимых,  следователь Сахаров сказал следующее: Борис Мельницкий держал себя при следствии замечательно: он плакал, и как из рога изобилия сыпались его показания, способствовавшие к раскрытию всего преступления; он показывал на отца, брата, сестру, Дорвойдта, дядю и тетку, и всюду чистосердечно.   Елена Блезе и Варвара Мельницкая вели себя при следствии, как дети, которые спешат высказать свои шалости. Вера Мельницкая, явившись к прокурору с заявлением о сделанном у Бориса займе в 7 тысяч рублей,  чистосердечно рассказала свою нужду и тягость, при коих она, производя раздел с пасынками, сделала заем: обстоятельства эти, по ее выражению, были таковы, что займешь и у каторжника.

Очень  большое влияние на суд присяжных оказали выступления защитников обвиняемых.  Поэтому длинная цитата – выдержки из речи присяжного поверенного В. М. Пржевальского в защиту Б. Мельницкого. Они объясняют многое и позволяют почувствовать атмосферу тех лет.

«Господа судьи и присяжные заседатели!
…Какая ужасная катастрофа разразилась над этой семьей, какая поразительная перемена произошла в их судьбе! Жила семья счастливая, довольная, обеспеченная; был у нее отец, горячо любимый своими многочисленными детьми, властный в семье и уважаемый обществом; в семье царил мир — и вдруг разом все рушилось, все погибло! И кто же виновник этого несчастья и горя? Сам отец семейства, своим безумным замыслом собственными руками сгубивший свою семью!

Если вообще нелегко человеку судить человека, то в данном деле ваша задача еще труднее, потому что это дело — одно из тех, суд над которым начинается еще задолго до настоящего суда, потому что это дело имеет не совсем обыкновенную историю уголовных дел, являясь запоздалым эпилогом прежнего процесса, окончившегося 8 ноября 1882 года обвинительным приговором о бывшем казначее Московского воспитательного дома Ф. И. Мельницком.

Старика осудили, но денег не было. Три месяца спустя они, наконец, были найдены. Эта находка произвела большую сенсацию в обществе и снова возбудила с еще большею силой те толки, которые начали уже было стихать. Позор, покрывший имя старика Мельницкого, отразился неизбежно и на его семье; чувство общественного негодования против отца обрушилось и на его детей. На столбцах газет, в сатирических листках, в карикатурах, в стихах и прозе стало повторяться на разные лады имя «дедушки Мельницкого и его Мельничат», как, глумясь, позволяли себе называть детей Мельницкого многие из наших органов печати.

Ни возраст, ни пол не спасали Мельницких от язвительных насмешек, иногда прямо переходивших в обидную брань! Им пришлось выносить на своих плечах не только стыд своего собственного преступления, но и нести безвинно тяжелую нравственную ответственность за их отца. На семье Мельницких повторилась старинная история людского малодушия и беспощадности: друзья отшатнулись от них, а недруги восстали; они не могли найти для себя ни места, ни приюта,— и фамилия Мельницких, по справедливому выражению одного из обвиняемых, стала притчей во языцех.

Перейдя затем к характеристике дела и указав на существенное различие этого дела с прежним, несмотря на то, что речь идет о тех же присвоенных Ф. И. Мельницким деньгах, защитник продолжал:

Тогда слышалось упорное отрицание подсудимым своей виновности; им велась борьба против предъявленных улик не на живот, а на смерть; он до последней минуты защищал с оружием в руках шаг за шагом и камень за камнем ту твердыню, которую так искусно сумел соорудить из христианского благочестия, дешевой популярности и непростительных ошибок официальных властей.

Здесь — совсем иное. Здесь с первых же слов полное признание; не желание скрывать следы преступления, а, наоборот, указание денег там, где едва ли их можно было отыскать, готовность раскрыть преступление и свою собственную душу до мельчайших изгибов; не желание рисоваться мнимою честностью или лицемерным благочестием, а чувство жгучего стыда от сознания своей вины и искреннее стремление загладить ее. Вы видите перед собою людей, или мало понимающих, или вовсе не знающих жизни, которые не смогли справиться с преступлением и с точки зрения преступного замысла так неумело, чтобы не сказать более, привели к концу преступление, столь хитро задуманное и начатое.

Несомненно только то, что преступный замысел зрел в голове старика и обдумывался им одиноко, без всякого участия и советов с кем-либо из членов его семьи. Но логика и сила фактов указывали, что для успеха преступления обойтись без посторонней помощи было невозможно: волей-неволей приходилось искать помощника. Молчаливый, скрытный по природе, лишенный всякой инициативы, бессильный волею, и в то же время уступчивый, мягкосердечный и любящий Борис был как нельзя более пригоден для той роли, которую назначил ему отец в деле задуманного преступления.

Поставленный  перед необходимостью решать, помочь отцу в совершении кражи или быть свидетелем его самоубийства, он не смог сказать отцу: «Не пойду с тобой, лучше убей себя. Притом же отец в его глазах представлялся совсем иным человеком, чем мы знаем его теперь. Он являлся для него окруженный ореолом мученичества, жертвой ради спасения своих детей и его, Бориса, от нищеты. Отец затрагивал в нем самые чувствительные, отзывчивые струны молодого сердца: для блага своих детей он шел на долгое, быть может, страдание, для их счастья он отдавал на позор свое имя, на бесчестье — свои седины. Не мог, конечно, Борис понять, сколько своекорыстного чувства скрывалось в поступке его отца, сколько безжалостного эгоизма было в том, что он называл своим самопожертвованием,— да и время ли было для анализа и размышлений?

Если участие Бориса в преступлении было делом отца, то последующая история этого преступления настолько же принадлежит Борису, насколько является делом рук официальных властей. Тут произошло нечто непонятное: деньги лежали так просто, а искали их так мудрено. Точь-в-точь, как в сказке о заколдованном кладе: он лежит тут, близко, стоит только протянуть руки, а волшебная сила отводит глаза и не дает взять клад; так и здесь, должно быть, домовой обошел! А стоило только ткнуть пальцем в чучела, осмотреть нижний ящик комода, опустить руку в изюм — и деньги были бы найдены. Три обыска последовали один за другим, на них присутствовали: прокурор судебной палаты, товарищ прокурора окружного суда, судебный следователь, жандармы, полиция явная и тайная, искали, искали, и не могли ничего найти.

Между тем, если бы обыски были произведены в то время с надлежащей полнотой и осмотрительностью, то не было бы и тех печальных явлений, которые произошли впоследствии.  Деньги Воспитательного дома были бы все налицо, шестерых укрывателей, которые судятся теперь, не существовало бы, и не пришлось бы вам судить одно и то же дело в два приема,— сначала голову, а потом туловище.

Я думаю, что вообще не было бы дела Мельницкого, если б не было тех порядков, которые существовали в Воспитательном доме, о которых говорилось на суде и красноречивым примером которых служит та долговая книга для позаимствований из казенного сундука с неприличным названием развратной женщины, которая считала в числе своих постоянных и усердных абонентов всех служащих Воспитательного дома.

Когда вы будете в вашей совещательной комнате обсуждать судьбу Бориса, вспомните о его нравственных страданиях, о том тяжелом уроке, который дала ему жизнь в такие годы, когда люди еще сидят на школьной скамье; не откажите ему протянуть руку вашей помощи во имя его спасения и отпустите его с миром; не лишайте его средства в будущем загладить вину прошедшего и дайте ему возможность начать другую, новую и лучшую жизнь».

Отметим сразу – суд был настроен очень мягко. Учитывалась неопытность «мельничат», молодость, искреннее раскаяние, готовность искупить вину. О снисхождении к девочкам – Варваре Мельницкой и Елене Блезе – просил сам прокурор. Адвокаты Пржевальский и Одарченко подчеркивали безвыходное положение, в котором оказались подсудимые – против отца не пойдешь, на жениха, брата и друга не донесешь. Деньги тратили неумело, по-детски – конфет одних на три тысячи съели.

Вопросный лист к уголовному делу, которое рассматривалось судом присяжных, 1909 год. Фото: архив ТАСС

Вопросный лист к уголовному делу, которое рассматривалось судом присяжных, 1909 год. Фото: архив ТАСС

На разрешение присяжных заседателей было поставлено 23 вопроса:
— на вопрос, доказано ли, что Борис Мельницкий по предварительному соглашению с отцом был пособником  ему при хищении 307 тысяч рублей, причем действовал с корыстной целью, а по получении этих денег от отца у Варварских ворот самовольно расходовал их и укрывал, присяжные ответили: да, доказано, но без корыстной цели; на вопрос о виновности ответ был отрицательный;
— факт укрывательства со стороны Дорвойдта, Валентины Гетманчук и Веры Мельницкой признан доказанным, но виновность отвергнута;
— относительно же остальных подсудимых отвергнуты как самый факт, так и виновность.

***

Зал рукоплескал 10 минут, как в театре, несмотря на звонки председателя. Один только Антоша Чехонте – ровесник, между прочим, подсудимых – не умилялся:
«Судятся дети проворовавшегося отца. Отец, строгий, требующий от детей безусловного повиновения и уважения к собственной бородатой особе, мечтающий о путешествии на Афон, молящийся по 4 часа в день, уворовывает самым подлым образом 300000. За кражей следует целый ворох лжи, лицемерия. Он украл у детей для детей и делится с последними. Боря, Варя, Валя и прочие получают по львиной порции. Но все это, впрочем, не важно, старо. Мало ли воров переловлено на Руси от Рюрика до сегодня и мало ли фарисеев видим мы, плавая по житейскому морю? Немножко новое и любопытное в описываемом процессе есть только одно обстоятельство: на скамье подсудимых сидели люди порядочные, не испорченные, образованные.
Сын Мельницкого Борис кончил курс в техническом училище. Он молод и всей душой предан естественным наукам; зайчик, сделанный им, получил бы на выставке медаль. Поглядите на его безбородое, юное лицо и вы узнаете в нем хорошего, рабочего студиуса. Варенька, дочь фарисея, еще гимназистка. Грех и подумать о ней что-либо скверное. Остальные подсудимые получили от свидетелей самые отменные свидетельства о поведении. И эти порядочные люди были виновны в разделении казначейского куска.  Они не сумели противустоять натиску папеньки-фарисея и не вынесли борьбы.
Интересно знать, что запоют эти порядочные, образованные и… ну, хоть честные люди, если им придется вынести на своих плечах более почтенную борьбу? Бывают ведь сражения и посильнее, и посерьезнее, и попочтеннее, чем с папашей, желающим украсть».

Молодой Чехов

***

Оправдательный приговор   по делу вызвал серьезный резонанс в российском обществе, несколько дискредитировал суд присяжных и вызвал негодование среди противников этого института , как такового. Адвокатам радоваться было рано. Ha приговор суда и вердикт присяжных были принесены протест прокурора Московского окружного суда и кассационные жалобы гражданского истца и Л. И. Мельницкого. Разбор дела происходил в Уголовном кассационном департаменте Сената 13 марта 1884 года. Спасать честь суда присяжных взялся патриарх русской адвокатуры  присяжный поверенный В. Д. Спасович.  Впрочем, это совсем уже другая история.Продолжение следует.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *